Лето 1942 года выдалось особенно тяжёлым на южном направлении. После харьковской катастрофы фронт трещал, а накатывающаяся волна немецкой бронетехники, казалось, не встретит серьёзного сопротивления. В степи под Новочеркасском стояла невыносимая жара, и именно там мне впервые довелось услышать историю, которая перевернула представление о возможностях реактивной артиллерии.
Десять грузовиков с пакетами направляющих медленно съехали передними колёсами в заранее вырытые окопы. Стволы опустились почти горизонтально. До немецких танков оставались считанные сотни метров — настолько близко, что можно было разглядеть кресты на броне. Это была стрельба прямой наводкой, запрещённая всеми мыслимыми инструкциями.
Оружие, которое не должно было стрелять в упор
Чтобы понять, насколько нестандартным было это решение, стоит разобраться в самой сути БМ-13. «Катюша» проектировалась как система площадного поражения. Её стихия — накрывать большие скопления пехоты, артиллерийские позиции, колонны на марше с дистанции в несколько километров. Навесная траектория, веер реактивных снарядов, сплошное море огня — вот для чего создавалась эта машина.
Директива Ставки от 1 октября 1941 года прямо указывала: не расходовать реактивные снаряды по отдельным мелким целям. Танк, даже средний Т-IV, с точки зрения командования был именно такой целью. Одиночная бронемашина не должна была становиться мишенью для оружия, предназначенного для ударов по площадям.
Однако реальность внесла свои коррективы. Два залпа из десяти установок — и одиннадцать немецких танков превратились в груды искореженного металла. Остальные развернулись и отошли. Экипажи не получили тогда ни одной награды, но об этом позже.
Миф о бесполезности реактивного снаряда против брони
Довольно часто приходится слышать, будто снаряд М-13 не пробивал танковую броню, а значит, и опасности для немецких машин не представлял. Формально это действительно так. Лобовая броня «Тигра» или «Пантеры» выдерживала попадание, оставляя лишь вмятину. Экранированный Т-IV тоже демонстрировал неплохую живучесть.
Но я убеждён, что путать «не пробивает броню» и «не наносит вреда» — большая ошибка. При попадании в башню ударная волна срывала её с погона либо контузила экипаж до полной небоеспособности. Реактивный снаряд давал вдвое больше осколков, чем обычный артиллерийский боеприпас аналогичного калибра. Целый рой раскалённого металла перебивал гусеницы, заклинивал механизмы наведения, проникал в моторные отсеки, поджигал топливные баки.
Лёгкая бронетехника поражалась при разрыве в десяти метрах, средняя — в пяти. И это при стрельбе с километровых дистанций по площадям. Что происходило при залпе в упор, можно только представить.
Документально зафиксированный случай применения реактивных установок по всем правилам произошёл 12 ноября 1941 года в битве под Москвой. У деревни Скирманово дивизион капитана Казбека Карсанова нанёс удар по немецким позициям. Маршал Казаков позже описывал результат: 17 уничтоженных танков, более двадцати миномётов, несколько орудий, десятки грузовиков. По его словам, деревня превратилась в груду пылающих развалин, а обезумевшие от ужаса гитлеровцы бежали даже в сторону советских войск.
Тот залп был выполнен по всем канонам — с дальней дистанции, по площади, без нарушения инструкций. Но шёл уже 1942 год, и правила начали трещать по швам.
Импровизация как ответ на катастрофу
Летом 1942 года вермахт рванул на Кавказ, к бакинской нефти. После поражения под Харьковом советские войска на этом направлении остались фактически без артиллерии и бронетехники. Командующий фронтом генерал Малиновский столкнулся с задачей, у которой, казалось, не существовало решения: остановить 1-ю танковую армию Клейста практически голыми руками.
Его замысел выглядел необычно даже для того сурового времени. Малиновский приказал создать подвижную группу, ядром которой стали реактивные миномёты. Три полка и дивизион БМ-13, стрелковая дивизия на грузовиках, артиллерийский дивизион, зенитчики и танковый батальон. Командование группой принял полковник Нестеренко. Логика была проста: колёсные «Катюши» передвигаются быстрее танков, а значит, способны перекрыть дорогу противнику раньше, чем тот успеет прорваться.
Среди командиров этой группы находился капитан-лейтенант Арсений Москвин — бывший морской офицер, до войны служивший в московском наркомате флота. Он рвался на корабль, но судьба распорядилась иначе. Его дивизион попал в окружение под Вязьмой, орудия пришлось уничтожить, однако моряки сумели выйти из котла без потерь. Позже из них сформировали 14-й дивизион реактивных миномётов.
Москвин мыслил иначе, чем большинство артиллеристов. Ещё в мае 1942 года, задолго до немецкого прорыва, он разработал способ вести огонь из БМ-13 прямой наводкой. В степи выкапывали окоп, машина въезжала туда передними колёсами, опуская направляющие до нужного угла. Никаких инструкций на этот счёт не существовало. Это была чистая импровизация, рождённая отчаянием и дефицитом всего остального.
22 июля 1942 года севернее Новочеркасска Москвин применил свою тактику в бою. Десять «Катюш», два залпа, одиннадцать подбитых танков.
Результат оказался настолько очевидным, что опыт немедленно переняли другие подразделения. 269-й дивизион капитана Пузика применил ту же тактику в районе станицы Песчанокопской — за два дня боёв прямой наводкой уничтожил 15 единиц бронетехники противника. Это была новая тактика противотанковой обороны, рождённая не из устава, а из ума офицера, которому дали неподходящее оружие и сказали: держись.
Курск и возвращение к правилам
К Курской битве ситуация изменилась. Снарядов М-13 у Красной армии было достаточно, немецкие прорывы можно было встречать с нормальных дистанций. Под Ольховаткой и Яковлево противник атаковал силами около ста танков — и дивизионы «Катюш» работали по ним с трёх-четырёх километров, как и предписывала инструкция.
23-й полк БМ-13 с 31 июля по 2 августа 1943 года отразил двенадцать танковых атак, уничтожил девять машин, в том числе один «Тигр», и около шестисот солдат противника. Казалось, что тактика прямой наводки осталась в прошлом как вынужденная мера отчаянного лета 1942 года.
Но 31 августа история повторилась в худшем варианте. В районе Кутейниково на Донбассе против 23-го полка бросили сразу 3-ю горнострелковую и 17-ю танковую дивизии. Немецкие танки прорвались в «мёртвую зону» — расстояние, с которого навесная стрельба физически невозможна. «Катюши» не могли задрать направляющие достаточно круто, чтобы накрыть врага у самых колёс.
Три экипажа опустили направляющие и ударили в упор. Водитель Ермилов под вражеским огнём полз чинить электропроводку, перебитую осколком. Починил, произвёл выстрел — три танка и два взвода пехоты. У деревни Павловки старший сержант Левин навёл установку на атакующие машины уже после ранения. Танки получили повреждения и повернули. Лейтенант Трахтенгерц одним залпом подбил пять единиц бронетехники и уничтожил тридцать солдат противника.
Наградная система как лотерея
После таких подвигов хочется верить, что люди получили по заслугам. Но реальность оказалась иной. Командир полка Шанкин написал представления к ордену Красной Звезды только 4 октября — намеренно дождавшись, когда наградят его самого. К тому моменту подвиг уже перестал выглядеть исключительным на фоне других боёв. Командующий артиллерией фронта решил, что хватит медалей «За отвагу».
Москвин за Новочеркасск не получил вообще ничего.
Я всё больше склоняюсь к мысли, что это не случайность и не единичная несправедливость. Наградная система в РККА в 1941–1943 годах работала как лотерея, где выигрыши действительно были редки. Она не была рассчитана на фиксацию каждого конкретного подвига конкретного человека. Она фиксировала итоги, тенденции, процент выполнения задачи. Живые люди с именами в этой системе терялись.
Это, пожалуй, самая горькая часть всей истории. Тактика, которую придумал Москвин в степи под Новочеркасском, работала. Она спасла позиции, которые иначе прорвали бы. Она родилась не из устава, а из ума офицера, поставленного в безвыходное положение.
Буква приказа или результат?
«Катюши» не должны были воевать так. Они должны были стоять в километрах от линии фронта и накрывать площади. Директива Ставки была написана именно под эту логику — и она была правильной в стандартных условиях. Только условия 1942 года стандартными не были.
И тут возникает вопрос, который я не могу не задать. Что важнее в военной истории — буква приказа или результат? Формально Москвин нарушил регламент применения оружия. Фактически он остановил танковый прорыв. Шанкин выждал с наградами. Фактически его подчинённые ценой ранений и под огнём спасли позиции полка.
Историки располагают документами по этим эпизодам. Но то, что происходило внутри — что думал Ермилов, пока полз под пулями чинить проводку, что чувствовал раненый Левин, наводя установку, — этого не знает никто. Иногда самое важное в истории — именно то, что в неё не попало.
«Катюши» вошли в историю как символ советской мощи, как оружие, наводившее ужас на противника воем и огнём залповой стрельбы. Это правда. Но в этой истории есть и другой пласт — тихий, почти незаметный. Люди, которые в критический момент делали то, что нужно, а не то, что разрешено. И которых система потом не заметила.
Это не упрёк системе — в той войне она работала так, как могла. Это просто напоминание: за каждым «оружие показало высокую эффективность» стоят конкретные Ермиловы, Левины и Трахтенгерцы. С именами. С ранениями. С медалями «За отвагу» вместо орденов, которые им причитались.
Большинство об этом не думает. А зря.