Когда я впервые столкнулась с этой историей, меня поразила даже не сама хронология событий, а то, насколько привычно выглядит описанная ситуация. Завод, который исправно получает награды, коллектив, который гордится перевыполнением плана, начальники, стабильно берущие премии. Всё на своих местах. Всё правильно. И при этом — ни одной пушки, которую можно было бы отправить в войска. Кузнечно-прессовый цех ежемесячно завоёвывал переходящее Красное знамя, станки не останавливались ни на минуту, стружка летела горами, а план по тоннам стабильно перекрывался с запасом. Только вот орудий не было.
Речь не о вредителях и не о чьей-то злой воле. Это история о том, как выстроенная система может безупречно функционировать по собственным внутренним правилам, одновременно не создавая ничего полезного. И ещё это история одного человека, который потратил семь лет на то, чтобы пробить эту стену.
Начало пути: конструктор без бюро и завод без пушек
Василий Грабин появился на Приволжском артиллерийском заводе в начале 1934 года совсем не в статусе триумфатора. Его конструкторское бюро к тому моменту расформировали: в моду вошла динамореактивная артиллерия, и сторонники этого направления сумели продавить свою точку зрения. Вместе с группой инженеров он оказался на предприятии, которое на бумаге оснащалось современным оборудованием, а по факту не могло предъявить военным даже десяти готовых пушек — все они не дотягивали до стандартов. Каждое орудие приходилось дорабатывать по несколько раз, а обработка одной-единственной муфты занимала около двух месяцев.
Первым делом Грабин взялся за чертежи. Проверка показала: вся заводская документация безнадёжно устарела и пестрела неточностями. Конструкторское бюро утвердило новые чертежи, старые отправили в архив. Но детали всё равно выходили некондиционными.
Вскоре выяснилась любопытная деталь: у каждого рабочего-станочника имелись собственные, годами накопленные чертежи. Личные, тщательно скрываемые от посторонних глаз. Именно по ним люди продолжали работать, игнорируя любые официальные распоряжения. Пришлось обходить цеха и вручную изымать эти самодельные документы. Но это оказалось лишь разминкой перед настоящим открытием.
Тонны металла, улетающие в стружку
В кузнечно-прессовом цехе Грабин отправился искать заготовки для колёсных ободьев опытной пушки А-51. По нормативу каждая должна была весить около сорока килограммов. Реальность ошеломила: тысяча двести, тысяча триста килограммов. Вилка станины, которая в готовом виде тянула на семнадцать килограммов, выковывалась из заготовки весом сто сорок. Выбрасыватель затвора массой семьсот граммов вытачивали из болванки в пятнадцать-семнадцать килограммов. Девять десятых металла превращалось в бесполезную стружку.
И здесь важно понять главное: это не было глупостью или халатностью. Передо мной предстала логика системы, доведённая до гротеска. Кузнечно-прессовый цех получал задание в тоннах: чем больше металла выковано — тем выше показатели. Выковал исполинские болванки — получил знамя и денежное вознаграждение. А то, что механические цехи потом убивали станки, режущий инструмент и драгоценное рабочее время, пытаясь выточить крошечную деталь из гигантской заготовки, — это уже была чужая проблема. Другой цех, другая строка плана, чужая ответственность.
Система работала. Просто в противоположную от результата сторону.
Первые образцы и первые иллюзии
В мае 1935 года собрали два опытных образца 76-мм дивизионной пушки Ф-22 со складными станинами защитного цвета и один — с цельными станинами жёлтого цвета. Четырнадцатого июня их представили на правительственные испытания. Среди смотревших были Сталин, Ворошилов, Молотов, Орджоникидзе. Выбор пал на жёлтую Ф-22 Грабина. После полигонных испытаний орудие отправили на доработку, и казалось, что дальше всё пойдёт легче.
В марте 1936 года четыре Ф-22 уехали на военные полигонные испытания. При стрельбе с мёрзлого грунта у всех орудий в одном и том же месте погнулись левые станины. После укрепления стальными уголками пушка с бетонной площадки сделала более ста восьмидесяти выстрелов с усиленным зарядом без каких-либо проблем. Все четыре орудия прошли повторные испытания, и Ф-22 рекомендовали к принятию на вооружение. Заказ на серийное производство поступил. Вот только завод физически не мог его выполнить.
Инженерный расчёт показывал безжалостную картину: в текущем году предприятие не выпустит ни одной пушки, потому что не успеет разработать и освоить нормальный технологический процесс. А производить по временной, кустарной технологии означало получать на выходе горы брака и всё ту же стружку. Именно это и происходило. Литейный цех лил слитки. Кузнечно-прессовый превращал их в огромные болванки-«слонов». Механосборочные цехи перемалывали этих «слонов» в отходы. Директор, технический директор, начальник производства и весь планово-диспетчерский отдел дневали и ночевали в цехах. Движение было повсюду, работа кипела, но готовой продукции механосборочные цехи почти не давали. Цех общей сборки просто стоял и ждал.
Отдельные детали всё же добирались до сборки, однако собранные пушки не выдерживали контрольных испытаний и возвращались на доработку. По имеющимся данным, пушку Ф-22 порой принимали только с восемнадцатого раза.
С восемнадцатого.
Корень проблемы и война с директорами
Грабин ясно видел, в чём корень беды. Кустарная технология — это когда каждую деталь делают по наитию, без нормальной оснастки, с огромными припусками под обработку. Выход напрашивался один: остановить завод, полностью переоснастить производство и запустить его заново. Но Артиллерийское управление требовало пушки немедленно. Останавливать завод никто не позволял. Приходилось вести борьбу на два фронта — технологический и административный.
Первый директор, Радкевич, поначалу прямо заявил Грабину, что заводу не нужны опытно-конструкторские разработки и половину конструкторов следует отпустить. Пришлось ехать в Москву, добиваться приёма у начальника главного управления Павлуновского, выходить через него на наркома Орджоникидзе. Только после указания сверху отношение Радкевича изменилось. Позже его сняли — по мнению Грабина, незаслуженно.
Осенью 1936 года директором стал Мирзаханов, привёзший свою команду и расставивший своих людей на все ключевые посты. Лучших технологов разбросали по разным цехам — подальше от подготовки производства. Временная технология так и осталась временной. На партийном собрании Грабин выступил против. Мирзаханов в ответ заявил, что Грабин тоже работает плохо, но критиковать его не будет — по особым причинам. Какие это причины, он не объяснил. На следующий день Грабин пришёл к нему лично и попросил указать на свои недостатки. Мирзаханов не смог.
В конце 1936 года Грабин заболел и работал из дома. Ему позвонили с требованием срочно явиться в наркомат — там объявили о переводе на Ново-Краматорский завод, якобы по распоряжению Орджоникидзе. С самим наркомом встретиться не давали. Даже деньги на переезд уже выписали. Ситуацию переломила случайная встреча с заместителем начальника вооружения РККА комкором Ефимовым. Выяснилось: перевод не был согласован с Орджоникидзе. Его пытались провернуть за спиной наркома начальник главка Ванников и начальник сектора кадров Раскин. Ефимов заставил их вернуть Грабина на место.
Потом Мирзаханов попробовал обвинить его во вредительстве — за то, что при модернизации Ф-22 Грабин предложил заменить штампо-клёпаный станок орудия на литой. «Ваши новации приведут к тому, что завод совершенно прекратит выпуск пушек», — сказал директор. Грабин объяснил преимущества литья: меньше металла, меньше обработки, выше качество, короче цикл. Мирзаханов ответил коротко: «Нет, в этом помощником вам я не буду».
Больница, письмо Молотову и возвращение
В январе 1937 года Грабин слёг в больницу на два с половиной месяца. Пока он лежал, на завод назначили нового директора — Дунаева. Тот пришёл прямо в больничную палату и объявил: КБ должно прекратить все опытно-конструкторские работы и заниматься исключительно обслуживанием валового производства. Когда Грабин вернулся, его собственный заместитель уже сидел за его столом и занимал его должность.
При встрече Дунаев перешёл на крик: «Вы мне совершенно не подходите. И вообще, на заводе вы не нужны... Можете уходить и оформлять расчёт, моё решение твёрдо, и никто не заставит его изменить!» Восемнадцатого февраля 1937 года Орджоникидзе застрелился. Новый нарком Рухимович при встрече с Грабиным вместо разговора по делу потребовал немедленно ехать на Уралмашзавод. Тогда Грабин написал письмо Молотову. Уже на следующий день и Рухимович, и Дунаев получили распоряжение: вернуть конструктора, создать условия. Так, письмом председателю Совнаркома, он вернул себе собственное рабочее место.
Математика абсурда и ставка на литьё
Вернувшись, Грабин собрал КБ и объяснил проблему на конкретных цифрах. Верхний станок пушки Ф-22 состоял из двухсот деталей, а основание станка: заготовка — двести двадцать пять килограммов, в готовом виде — двадцать восемь. Лобовая коробка — ещё двести деталей, поковка верхнего листа — триста двадцать килограммов, после обработки — двадцать пять с половиной. Суммарно две эти заготовки весили пятьсот сорок пять килограммов. Суммарный вес готовых деталей — пятьдесят три с половиной. Больше полутонны уходило в стружку.
Решение он видел в литье вместо ковки и штамповки. Литая деталь — это сразу одна деталь нужной формы, а не болванка, из которой нужно выточить всё лишнее. Цифры подтвердили правоту быстро. Расход металла на одно орудие Ф-22 весом 1700 килограммов: в 1937 году — почти двенадцать тонн, в 1938-м — восемь с половиной, в 1939-м — меньше семи. За два года расход металла сократился почти вдвое. Но и тут директор Дунаев умудрился вмешаться — приказал использовать для защитного щита орудия мягкую углеродистую сталь вместо броневой. Грабин остановил это угрозой письменного обращения к военному представителю. Некондиционные щиты сняли, заготовки выбросили.
К апрелю 1938 года на заводе сложился новый костяк: молодые конструкторы, технологи, мастера, которые прошли через всё это и стали настоящими специалистами. Грабин, к тому времени сбросивший тридцать килограммов из-за базедовой болезни, взял на себя обязательство перед Сталиным и Ворошиловым: модернизировать Ф-22 и создать новое орудие — Ф-22 УСВ. К концу 1938 года опытный образец был готов. В новом орудии намеренно использовали пятьдесят процентов деталей от Ф-22 — чтобы сократить время на проектирование, производство и освоение в армии. К слову, подобный подход к оптимизации процессов напоминает то, как сегодня подходят к ремонту квартир в Анапе: продуманная технология и грамотная организация позволяют добиться результата быстрее и с меньшими затратами.
Признание и новый виток борьбы
Сталин на заседании в Кремле, когда УСВ принимали на вооружение, сформулировал точно: «Грабин вступает в соревнование с Махановым, когда у Маханова опытный образец уже испытали. А Грабин в это время только получает разрешение на создание пушки. Сегодня пушку Грабина приняли на вооружение. Случайностью это назвать нельзя. Следовательно, товарищ Грабин изменил процессы создания пушки».
Но и УСВ запустили в серию по той же кустарной временной технологии. Всё повторилось. Грабин просил Ванникова поднять вопрос о коренной модернизации на уровень Совнаркома. Ванников отказался. Лишь в 1940 году, при новом директоре Еляне, Приволжский завод наконец перешёл на нормальную производительную технологию — на примере 122-мм гаубицы М-30 конструктора Петрова. Полгода ушло на переоснащение. За оставшиеся полгода завод выполнил годовую программу целиком. После этого предприятие никогда больше не возвращалось к кустарщине.
Цена вопроса
Семь лет. Смена пяти директоров. Попытка перевода в другой город. Обвинение во вредительстве. Больница. Изъятое рабочее место. Письмо Молотову. Вот чего стоило внедрить литьё вместо ковки. Историки располагают подробной документацией этого периода — Грабин описал его сам, в мемуарах «Оружие победы». Но за сухими цифрами расхода металла и протоколами испытаний стоит вопрос, который остаётся открытым: сколько времени и ресурсов было потрачено не потому, что люди не умели работать, а потому что система поощряла неправильные результаты?
Кузнечно-прессовый цех получал знамя за тонны. Пушки считались отдельно.