Ночь в Тёмном секторе — это всегда испытание. Не только для нервов, но и для способности сохранять ясность мышления, когда каждая тень кажется живой, а каждый звук — шагами невидимого противника. Наш лагерь под поваленным дубом выглядел со стороны почти уютным: брезентовые подстилки, потрескивающий костер, скупые разговоры перед сном. Но именно в такие моменты Зона любит напоминать, что расслабление здесь — непозволительная роскошь.
Карась, постанывая от боли в ушибленном предплечье, устраивался на боку, стараясь не потревожить больную руку. Музыкант прижимал к себе зелёный контейнер с повреждённым прибором так, будто от этого зависела не только наша миссия, но и сама его жизнь. Впрочем, возможно, так оно и было. Усталость навалилась на всех разом — глухая, свинцовая, выматывающая до дрожи в коленях. Я видел, как парни проваливались в сон буквально за считанные минуты, стоило только головам коснуться импровизированных подушек из свёрнутых курток.
Тишина, которая обманывает
Дождавшись, когда дыхание обоих стало ровным и глубоким, я присел на корточки у края костра, стараясь держаться вне круга света. Огонь давал иллюзию безопасности, но именно эта иллюзия часто становится последней ошибкой неопытных бродяг. Тьма вокруг казалась не просто густой — она была почти осязаемой, вязкой, как болотная жижа. Повинуясь скорее тревожному предчувствию, чем осознанному решению, я вытащил из кармана разгрузки свой ПДА и провёл пальцем по экрану.
Маркер сети слабо мигнул, поймал нестабильный сигнал, и тут меня будто ледяной водой окатили: ПДА Седого снова отображался как активный. Это было неправильно. Это было пугающе. Пальцы сами набрали короткое сообщение — резкое, без приветствий, потому что времени на церемонии не оставалось. Я спросил, где они пропадают и что вообще происходит.
Ответ пришёл почти мгновенно. И вот тут стало по-настоящему жутко. С первых же строк я понял: пишет не Седой. Слишком сухо, слишком ровно, без его привычных словечек, без той особой интонации, которую не спутаешь ни с чем, даже в тексте. Мне писали, что все ждут калибратор, что не стоит тянуть время, что это в моих же интересах. Формально — обычные фразы. По сути — неприкрытая угроза.
Ледяное осознание
Меня словно ударили под дых. Все худшие опасения, которые я гнал от себя последние сутки, выстроились в чёткую и страшную картину. Фанатики «Монолита» держали Х-0. Они заставили Седого играть по своим правилам, а теперь через его ПДА выходили на связь со мной. Люди, которых я знал годами, оказались заложниками. И виноват в этом, скорее всего, был именно я — со своим проклятым заданием Сидоровича и этим чёртовым калибратором.
Скрывать что-либо не имело смысла. Я ответил коротко и прямо: калибратор у меня, пусть и с треснувшей линзой, мы у цели, завтра на рассвете выдвигаемся обратно. И добавил то, что в тот момент казалось самым важным: не трогайте людей. Сразу после отправки экран моргнул, сигнал оборвался, и я остался один на один с ночной тишиной и собственными мыслями. Ловушка захлопнулась, хотя мы ещё даже не вошли в неё.
Внутри меня разрывало от ярости и бессилия. Весь мой многолетний опыт выживания в Зоне, каждая клетка тела, каждый инстинкт кричали об одном: нельзя идти на поводу у «Монолита». Они никогда не играют честно. Они не знают, что такое пощада. Но бросить Седого, Кожухова, Шурупа и бедолагу Лёху я не мог. Это было бы равносильно тому, чтобы собственноручно выключить свет в их жизнях. Мысль о том, что они попали в беду из-за меня, выжигала изнутри хуже радиации.
Вопросы без ответов
Я сидел у костра и прокручивал в голове десятки версий. Зачем «Монолиту» волновой калибратор? Почему они так настойчиво требуют вернуть Музыканта в его мир? Неужели фанатики всерьёз опасаются, что Айя и Кожухов смогут с помощью волновых излучений разрушить ментальный контроль над центром Зоны? Или Кристалл задумал использовать парня как ключ к очередному пространственному сдвигу? Ответы прятались глубоко под землёй, в лаборатории Х-0, куда нам предстояло вернуться на рассвете.
Ночной лес вокруг жил своей жуткой жизнью. Мёртвые сосны чёрными когтями царапали бездонное звёздное небо. Туман в овраге лениво шевелился, словно дышало какое-то гигантское подземное существо. Зона наблюдала за мной тысячами невидимых глаз, и в этом взгляде не было ни сочувствия, ни подсказки. Только холодное, равнодушное любопытство.
Не в силах больше сидеть на месте, я тихо поднялся, стараясь не разбудить Карася и Музыканта, и отошёл на пару десятков метров от лагеря. Ноги сами привели меня к краю небольшой ложбины, где воздух маслянисто дрожал, переливаясь в лунном свете фиолетовыми искрами. Там затаилась «карусель» — смертоносная аномалия, которая тихонько подвывала, закручивая опавшие листья в плавный вихрь.
Я остановился у самой границы аномалии, чувствуя, как шевелятся волосы на затылке от изменённой гравитации. Долго смотрел в эту бездонную воронку, а потом сжал кулаки и негромко, с горечью спросил у пустоты, снова ли она меня проверяет, снова ли берёт на слабо. Аномалия ответила лишь более громким, издевательским гулом и резким порывом ледяного ветра в лицо. Зона не давала подсказок. Выбор всегда оставался за мной.
Короткая передышка
«Надо поспать. Прошлой ночью ведь так и не удалось сомкнуть глаз», — мелькнуло в голове. Усталость окончательно брала верх над измотанным телом, и я понимал, что завтра мне потребуются все силы. Вернувшись к лагерю, я легонько толкнул Карася сапогом. Он мгновенно открыл глаза и сел, потирая опухшую руку, но уже перехватывая здоровой рукой автомат. Реакция у парня была отменная, несмотря на травму.
Я предупредил его, чтобы сидел тихо, не светил фонарём в темноту без нужды и сразу будил меня при малейших подозрениях. Подбросив в костёр ещё несколько толстых сосновых веток, я дождался, пока пламя вспыхнет с новой силой, и тяжело опустился на брезент. Укутавшись в плотную ткань, закрыл глаза. Под мерный треск углей, далёкий заунывный вой мутантов и привычные ночные звуки Зоны я наконец начал проваливаться в сон. Но даже в этом состоянии меня не покидали тяжёлые мысли о завтрашнем дне и о той смертельной ловушке, которая уже ждала нас в замолчавшей лаборатории Х-0.