Когда речь заходит о стрелковом оружии первой половины XX века, многие образы кажутся давно изученными и разложенными по полочкам. Однако иногда за привычным силуэтом скрывается куда более запутанная цепочка событий, чем можно предположить. Взять хотя бы винтовку, которую в разное время называли то «винтовкой Чана Кайши», то «винтовкой Чжунчжэнь», то «типом 24», то и вовсе «генералиссимусом». Звучит как нечто экзотическое, но на деле это не самостоятельная китайская разработка, а лицензионная версия немецкого карабина Mauser 1924 года под патрон 7,92×57 мм.
Мне всегда было интересно, как подобные образцы обрастают мифами. Вроде бы перед нами знакомая европейская конструкция, но судьба у неё получилась настолько извилистой, что впору изучать её отдельно от немецкого оригинала. И самое любопытное здесь — не столько технические характеристики, сколько обстоятельства, при которых китайская промышленность получила право выпускать это оружие.
Карабин Mauser с укороченным до 600 миллиметров стволом был выбран не случайно. К началу 1930-х годов боеприпасы калибра 7,92 миллиметра уже производились в Поднебесной, поэтому переход на новое оружие не требовал мучительной перестройки патронных заводов. Решение, принятое в 1933 году на Национальной армейской конференции по стандартизации вооружений, выглядело прагматично: армия получала современную винтовку, а промышленность — понятную технологическую задачу.
Немецкие чертежи и китайская настойчивость
Первым шагом стала закупка десяти тысяч готовых карабинов у немецких производителей. Затем китайская сторона запросила техническую документацию. Трудно сказать, какие именно переговорные приёмы использовались, но результат оказался впечатляющим: в том же году в Китай прибыл полный пакет рабочих чертежей, таблиц материалов, контрольных моделей и счётных данных, необходимых для организации производства.
Однако наладить выпуск с ходу не получилось. В части документации обнаружились ошибки — то ли случайно допущенные, то ли внесённые с умыслом. Когда первые образцы материализовались в металле, изъяны стали очевидны. Китайцам пришлось повторно обращаться к немецкой стороне, на этот раз максимально деликатно указывая на неточности. Вдобавок в Германию отправили специального представителя, которому поручили не только проверить чертежи, но и заодно изучить организацию производства на европейских оружейных заводах.
Полноценный выпуск удалось запустить лишь во второй половине 1935 года. Новинке присвоили обозначение «тип 24» и дали имя в честь Цзян Чжунчжэня, занимавшего тогда пост председателя военного комитета. В войсках, впрочем, оружие чаще называли иначе — в честь Чана Кайши, под чьим руководством китайская армия вела затяжную борьбу с японской агрессией.
Отдельного внимания заслуживает штык. В китайском исполнении винтовка комплектовалась клинком длиной почти полметра — точнее, 484,5 миллиметра. Считается, что такое внушительное лезвие должно было компенсировать сравнительно скромные габариты карабина. На практике же этот штык превращал оружие в грозный инструмент ближнего боя, а партизаны нередко использовали его и как самостоятельное холодное оружие.
Первая по-настоящему своя винтовка
Для Китая запуск производства «типа 24» стал событием символическим. Впервые со времён Движения за усвоение заморских дел страна получила возможность выпускать современное огнестрельное оружие на собственных мощностях, не оглядываясь на иностранные поставки. Более того, это была первая китайская винтовка с унифицированными спецификациями, что для армии, привыкшей к разнобою, значило очень многое.
К моменту японского вторжения в Китай было изготовлено свыше 110 тысяч таких винтовок. После начала полномасштабной войны производство пришлось срочно переносить в Сычуань и Гуанси — подальше от наступающих японских войск. Там выпуск продолжался до 1949 года, а суммарный тираж превысил 700 тысяч единиц.
С качеством, правда, ситуация складывалась неровная. Одни партии получались практически неотличимыми от немецких образцов, другие вызывали у солдат откровенный страх. Встречались винтовки, из которых стрелять попросту опасались. По мере того как американцы начали поставлять китайским войскам свои винтовки M1917 и Springfield M1903, «винтовки Чана Кайши» стали постепенно уходить с передовой. В партизанских отрядах они, впрочем, задержались до самого конца войны, а затем перекочевали и в период гражданского противостояния.
Любопытно, что с началом советских поставок оружия маоистам и параллельной помощи американцев националистам судьба винтовки оказалась предрешена. Её изъяли из армейских арсеналов и передали в учебные подразделения, а часть отправили в ополчение. Некоторые экземпляры даже переделали под советский промежуточный патрон 7,62×39 мм, чтобы хоть как-то вписать устаревшее оружие в новую систему снабжения.
След в войнах и памяти
Несмотря на вытеснение из регулярных войск, «винтовка Чана Кайши» успела отметиться в Корейской войне. Китайские добровольцы, отправлявшиеся на полуостров, нередко имели при себе старое, но всё ещё рабочее оружие. Впрочем, куда важнее оказалась её символическая роль. В массовом сознании жителей Поднебесной эта винтовка прочно ассоциируется с Национально-революционной армией, немецкими касками и пистолетами Mauser C96 — этакий образ китайского солдата эпохи антияпонского сопротивления.
Кстати, о немецком следе: сочетание винтовки, шлема и пистолета, действительно, выглядит необычно, но объясняется просто — все три элемента имели германское происхождение. Китай в тот период активно сотрудничал с Германией в военно-технической сфере, и подобная экипировка была вполне закономерной.
Человек, чьё имя получила винтовка
Теперь, пожалуй, стоит остановиться на фигуре, без которой рассказ об этом оружии был бы неполным. Чан Кайши, он же Цзян Цзеши, он же Чжунчжэн, родился 31 октября 1887 года в уезде Фэнхуа провинции Чжэцзян. Семья считалась благородной, отец владел магазином, однако после его смерти мать поспешила женить пятнадцатилетнего юношу на двадцатилетней девушке. Как ни странно, ранний брак не помешал дальнейшей учёбе: Чан Кайши продолжил образование в школе, где преподавание велось по европейским образцам.
После школы он увлёкся политикой, отправился в Японию, где сблизился с революционерами из окружения Сунь Ятсена. Вступив в организацию «Тунмэнхой», Чан Кайши принёс присягу бороться за изгнание маньчжуров, освобождение Китая, установление республики и равные права на землю. В знак решимости он даже отрезал косу и отослал её домой — жест по тем временам более чем красноречивый.
Вернувшись на родину, он поступил в военное училище, затем сдал экзамены по японскому языку и продолжил обучение в пехотном училище Синбу. После выпуска Чан Кайши некоторое время служил в японской армии, что позже дало ему не только военный опыт, но и понимание будущего противника.
С началом Синьхайской революции он вернулся в Китай и начал строить военную карьеру, периодически наведываясь в Японию. В феврале 1923 года Сунь Ятсен назначил его начальником генерального штаба и членом военного комитета Гоминьдана, а затем направил в Москву для консультаций по созданию партийных вооружённых сил.
Взлёт, конфликт с Москвой и война с Японией
После смерти Сунь Ятсена в 1925 году Чан Кайши стал наиболее влиятельной военной фигурой в партии. Его избрали в Центральный исполнительный комитет, а затем и в Постоянный комитет. Однако отношения с Москвой начали портиться. Особое раздражение у него вызывало, как он считал, высокомерное поведение советских специалистов, в частности комкора Николая Куйбышева. Дело дошло до ареста нескольких русских военных, которых отпустили только после отъезда Куйбышева из страны.
Дальше последовали узурпация власти и Северный поход, в ходе которого Чан Кайши решил зачистить территорию от идеологических оппонентов. Очевидцы вспоминали, что он искренне радовался победам, но при угрозе поражения впадал в панику и порывался бежать. Тем не менее именно он объявил коммунистов вне закона и начал кампанию «за наведение порядка и чистоты в собственном доме». Чистки шли энергично, несогласных уничтожали тысячами. Тогда же Чан Кайши провозгласил Пекин столицей — в противовес Нанкину.
Внутренние распри могли продолжаться бесконечно, но в 1931 году японцы вторглись в Маньчжурию, и противоречия между китайскими группировками временно отошли на второй план. Чан Кайши, заняв пост главнокомандующего, направил усилия против внешнего агрессора. Одновременно он попытался выстроить отношения и с Советским Союзом, и с Германией — прагматизм, граничащий с цинизмом, но в тех условиях вполне объяснимый.
В 1938 году появился и собственный «генерал Власов» — один из руководителей Гоминьдана Ван Цзинвэй перешёл на сторону японцев вместе с частью солдат. Японцы назначили его главой марионеточного правительства. Для Чана Кайши, к тому моменту уже генералиссимуса, это стало личным оскорблением, лишь укрепившим его непримиримость.
Гражданская война и тайваньский финал
После разгрома Японии, в котором участвовали СССР, США и сам Китай, Чан Кайши быстро рассорился с недавними союзниками. Он отверг идею коалиционного правительства и развязал гражданскую войну против коммунистов. Но шансов на победу в этом противостоянии у него практически не было. Потерпев поражение, он перебрался на Тайвань, где провозгласил правительство Китайской Республики и стал её президентом.
В послевоенные годы американцы активно поддерживали Чана Кайши, снабжая его оружием и помогая удерживать позиции на международной арене. Именно благодаря этой поддержке он вплоть до 1971 года оставался единственным представителем Китая в ООН, пока мировое сообщество не признало права коммунистического правительства.
До конца жизни Чан Кайши сохранял убеждённость в том, что коммунизм — абсолютное зло, с которым нужно бороться всем миром. Он создавал антикоммунистические лиги, пытался консолидировать противников новой власти и не оставлял надежд на возвращение. Умер он 5 апреля 1975 года, оставив после себя сложное и противоречивое наследие.
Оценки этой фигуры до сих пор расходятся. Одни напоминают, что именно китайские националисты приняли на себя тяжелейший удар японского милитаризма, другие указывают на его готовность разрывать союзы, когда они переставали быть выгодными. Впрочем, для истории оружия важнее другое: винтовка, получившая его имя, стала символом целой эпохи — времени, когда Китай впервые за долгие годы смог самостоятельно вооружить свою армию, пусть и на основе иностранной конструкции.