Давайте я расскажу вам историю, которая звучит как абсурдный анекдот, но на самом деле была суровой реальностью сорок пятого года. Представьте: одноразовая жестяная труба с гранатой на конце — эдакий «эрзац-выстрел», который немецкая пропаганда поначалу сама же стеснялась рекламировать. Кадровые вояки вермахта кривились, называя эту штуку «оружием для трусов и стариков». А потом именно этот «кулак» — Faust по-немецки — заставил советских танкистов, прошедших от Сталинграда до Одера, лихорадочно обвешивать свои машины мебелью, листовым железом и чем придётся. И нет, это не аллегория.
Рождение «чудо-оружия» из отчаяния
Всё началось летом 1942 года в Лейпциге. На фирме HASAG доктор Генрих Лангвайлер, баллистик, далёкий от противотанковых задач, получил приказ, от которого веяло безысходностью. Ему нужно было создать оружие, которое позволит любому пехотинцу — не артиллеристу, не снайперу, а самому залатанному солдату — подбить танк. И сделать это так, чтобы его можно было штамповать на конвейере дешевле, чем велосипед. Спрос на «дешёвку» родился из чистой прагматики: лучшие противотанковые средства были у армии, но они требовали подготовки, а времени и ресурсов на подготовку уже не оставалось.
Первая партия из пятисот штук ушла на фронт в августе 1943 года. И провалилась с треском. Остроконечная боевая часть гранаты просто рикошетила от наклонной брони Т-34, а прицельная дальность смешных тридцать метров означала, что солдату нужно было подбежать к танку почти вплотную — верная смерть. Конструкторы быстро взялись за ум: головную часть сделали тупой (чтобы не скользила), дальность увеличили до шестидесяти, а затем и до ста метров. К концу войны, несмотря на бомбёжки, разрушившие половину заводов, Германия выдала более восьми миллионов фаустпатронов. Вдумайтесь: по одному «кулаку» на каждого мужчину призывного возраста, и ещё бы осталось!
Когда жупел стал реальностью
Долгое время советские танкисты относились к фаустпатрону снисходительно. На открытой местности он был почти бесполезен. Историк Алексей Исаев, работавший с архивами, подсчитал, что даже в Берлинской операции доля потерь от этого оружия не превышала десяти процентов. Командарм 2-й гвардейской танковой Семён Богданов после войны отмахивался: мол, это «жупел» геббельсовской пропаганды, пугало для нервных. С экипажем грамотным и поддержкой пехоты бояться нечего. И это было правдой — до того момента, как танки зашли в город.
Берлин готовили к обороне с какой-то апокалиптической основательностью. Каменные дома с метровыми стенами превращали в крепости, закладывая окна кирпичом и оставляя узкие амбразуры. Улицы перегораживали баррикады высотой в два с половиной метра. Почти четыреста железобетонных бункеров — некоторые из них были размером с шестиэтажный дом со стенами толщиной в два с половиной метра — торчали по всему городу. Полевая артиллерия против них была бессильна. И везде, в подвалах, на чердаках, в проломах стен, засели фаустники. Их было много.
Генерал Катуков, командовавший 1-й гвардейской танковой армией, признался: «Сейчас главным противником является не столько танк врага, сколько этот клятый фауст». И это не было истерикой. Цифры говорят сами за себя: 2-я гвардейская танковая армия генерала Богданова потеряла в уличных боях 104 машины, из них 70 сожгли именно фаустники. Уже не десять процентов, а почти семьдесят. Тут не до «жупела» — тут настоящая беда. Конев в своих мемуарах писал, что за время Берлинской операции фронт лишился более восьмисот танков и самоходок, и львиная доля сгорела в «каменных коридорах», где машине не развернуться, а фаустнику — раздолье.
«Засос ведьмы» и отчаяние экипажей
Те, кто пережил попадание и сумел выбраться, рассказывали леденящие душу вещи. Кумулятивная граната пробивала броню узкой раскалённой струёй металла, летящей со скоростью до десяти километров в секунду — это в десять-пятнадцать раз быстрее артиллерийского снаряда! Струя влетала в боевое отделение, и для экипажа всё заканчивалось. Снаружи танк мог выглядеть почти целым — только маленькая оплавленная вороночка на башне, которую танкисты с чёрным юмором людей, привыкших ходить по краю, прозвали «засосом ведьмы». Люки после попадания часто заклинивало от деформации, и эвакуация превращалась в отдельную операцию. Именно эти жуткие картины, а не штабная статистика, заставили фронтовиков искать спасение.
Решение пришло кустарное, но остроумное. Между настоящей бронёй и гранатой начали вешать тонкие листы металла или сетки. Идея была проста: «обманка» заставляла гранату взрываться раньше, на расстоянии от основной брони. Кумулятивной струе приходилось преодолевать воздушный зазор, и за эти считанные сантиметры она теряла пробивную силу, расползалась и слабела. Вместо пробоины на броне оставался лишь «засос ведьмы» — оплавленная вмятина, от которой экипаж отделывался звоном в ушах и нервной дрожью.
Миф о кроватях и голая правда
Ремонтные роты и заводы начали штамповать специальные сетчатые экраны из железного прутка диаметром четыре миллиметра с шагом в сорок миллиметров. Но когда фотографии берлинских Т-34 с этими решётками попали к западным аналитикам, те решили: русские танкисты просто посдирали с немецких кроватей панцирные сетки и приварили их к башням. Байка оказалась настолько живучей, что до сих пор кочует по книгам и фильмам. На самом деле экраны делали из чего угодно: из листового железа, жести и, да, иногда из тех самых кроватных решёток. В 11-м танковом корпусе, например, 20-я бригада обшила машины по единому чертежу, без всяких кроватей. В отчёте корпуса после боёв за Берлин появилась рекомендация ставить «предохранительные сетки» на все танки для городских боёв.
Правда, с реализацией было туго. В соседней 65-й бригаде к 30 апреля из двадцати четырёх машин успели экранировать только пять. Именно эту пятёрку пускали впереди штурмовых групп, а остальные шли голыми. И вот тут начинается самое интересное. Бронетанковое снабжение 2-й гвардейской армии провело испытания и выяснило, что решётка из четырёхмиллиметрового прутка от последних версий панцерфауста спасала плохо. Граната пробивала сетку и добиралась до основной брони. Стойкость увеличивалась всего на девять-восемнадцать процентов. Для штабного отчёта это звучит неплохо, а для экипажа, запертого в стальной коробке, означало лишь чуть более длинное «авось».
Конев задал вопрос, который мучил его самого: «Почему эту экранировку применили так поздно?» И ответил: «Потому, что практически не сталкивались с таким широким применением фаустпатронов в уличных боях, а в полевых условиях с ними не особенно считались». Проще говоря, пока танки шли по полям, всё было нормально. Как только зашли в каменные лабиринты Берлина, стало поздно внедрять системные решения. Пришлось импровизировать на ходу. Один командир бригады докладывал наверх: «Экраны ставить надо!» Начальник поморщился: «Где я тебе возьму сварщиков? У меня половина ремроты в лазарете. Бери что найдёшь и крепи как знаешь».
«Кулак» в руках мальчишек и стариков
Отдельного слова заслуживают те, кто из этих фаустпатронов стрелял. Конев писал: «Фаустпатрон есть одно из тех средств, какие могут создать у физически не подготовленных и не обученных войне людей чувство психологической уверенности в том, что, лишь вчера став солдатами, они сегодня могут реально что-то сделать». Батальоны фольксштурма, где плечом к плечу стояли шестидесятилетние ополченцы и четырнадцатилетние мальчишки из гитлерюгенда, дрались с истерическим упрямством. Люди, получившие в руки оружие, которым можно подбить танк, ощущали себя защитниками — пусть даже защищали они к тому времени обречённый режим.
Ветеран-танкист Василий Коваленко вспоминал те дни коротко и жутко: «Горели дома, постройки, горели подбитые танки, машины, горело всё, что могло гореть. И так с утра до вечера. Если сегодня остался жив и экипаж цел и невредим, значит здорово повезло». Вот и вся война в двух фразах, без прикрас и генеральских выкладок.
Наследие «эрзаца»
Второго мая берлинский гарнизон капитулировал. Фаустпатроны штабелями лежали в подвалах, никому не нужные. Восемь миллионов «кулаков» не спасли Рейх, хотя и обошлись дорого в последние дни войны. А кустарные экраны на бортах тридцатьчетвёрок стали прадедушками того, что сегодня стоит на любой боевой машине пехоты — решётчатых противокумулятивных экранов. Только теперь их проектируют инженерные бюро, а тогда их варили ремонтники под обстрелом, из того, что бог послал. На Западе их до сих пор иногда называют «русскими кроватями». Уж больно байка красивая, чтобы от неё отказываться.