Фаустпатрон долгое время считался оружием для трусов и стариков. Одноразовая жестяная труба с гранатой на конце позволяла любому мальчишке из гитлерюгенда после пятнадцати минут обучения поразить цель. Кадровые офицеры вермахта морщились при упоминании этого «эрзаца», а пропаганда Геббельса, напротив, возвела его в ранг «чудо-оружия». Однако именно этот презренный «кулак» (в переводе с немецкого Faust) весной сорок пятого заставил лучших советских танкистов, прошедших от Сталинграда до Одера, лихорадочно искать защиту из самых неожиданных материалов, вплоть до немецкой мебели.
Создание «чудо-оружия»
Летом 1942 года в Лейпциге на предприятии HASAG доктор Генрих Лангвайлер, специалист по баллистике, не имевший прямого отношения к противотанковым системам, получил серьезное задание. Его целью было разработать оружие, которое позволит обычному пехотинцу подбить танк. Не из пушки или ружья, а из чего-то настолько дешевого в производстве, чтобы можно было запустить на конвейер по цене, меньшей, чем велосипед, и выдавать солдату в готовом виде. К августу 1943 года первые пятьсот фаустпатронов отправились на фронт. Первые впечатляли мало: граната с острой боевой частью рикошетила от наклонной брони Т-34, а прицельная дальность не превышала тридцати метров. Подобраться к танку на такое расстояние без поддержки было чистым безумием.
Лангвайлер и его команда быстро доработали конструкцию, создав «Панцерфауст» с тупой головной частью, которая не соскальзывала с наклонной брони, и увеличенной дальностью до шестидесяти, а затем и до ста метров. К концу войны немецкая промышленность, сама полуразрушенная бомбардировками, выпустила более восьми миллионов этих одноразовых труб. Масштаб впечатлял: по одному фаусту на каждого мужчину призывного возраста в тогдашней Германии, да еще бы осталось.
Отношение советских танкистов
До поры до времени советские танкисты относились к фаустпатрону без особого трепета. На открытой местности он был почти бесполезен: попробуй подберись к тридцатьчетверке на тридцать метров посреди чистого поля. Доля потерь от фаустников на просторе не превышала пяти процентов. Анализ архивных данных показывает, что даже в ходе Берлинской операции на фаустпатроны приходилось около десяти процентов подбитых машин. Командарм 2-й гвардейской танковой армии Семён Богданов после войны отмахивался от разговоров о фаустпатронах, называя их «жупелом» немецкой пропаганды, пугалом для нервных, которого не стоит бояться, если экипаж грамотный и пехота рядом.
Городские бои: перелом
Всё изменилось, когда танки зашли в город. Берлин готовили к обороне так, будто собирались держать его до Судного дня. Окна и двери каменных домов с метровыми стенами заделывали кирпичом, оставляя узкие щели-амбразуры. Баррикады высотой до двух с половиной метров перегораживали улицы, около четырехсот железобетонных бункеров (некоторые в шесть этажей, со стенами толщиной до двух с половиной метров) торчали по всему городу, и полевая артиллерия была перед ними бессильна. В подвалах, на чердаках, в проломах стен засели фаустники. Их было много, очень много.
«Сейчас главным противником наших танков является не столько танк врага, сколько этот проклятый фауст», — признал генерал Катуков, командовавший 1-й гвардейской танковой армией, и для борьбы с засадами выслал вперед мотострелков. В уличных боях расклад изменился кардинально: 2-я гвардейская танковая армия генерала Богданова потеряла за время боев в самом Берлине сто четыре машины, и семьдесят из них сожгли именно фаустники. Уже не десять процентов, а почти семьдесят. Тут никакой не жупел, тут настоящая беда. Конев в мемуарах признал потери и отметил, что за время Берлинской операции фронт лишился более восьмисот танков и самоходок, и немалая их часть сгорела в уличных боях, в каменных коридорах, где танку не развернуться, а фаустнику за каждым углом раздолье.
Последствия попадания
Танкисты, пережившие попадание и сумевшие выбраться, рассказывали ужасные вещи: кумулятивная граната пробивала броню узкой раскаленной струей металла, летящей со скоростью до десяти километров в секунду (это, к слову, быстрее артиллерийского снаряда раз в десять-пятнадцать). Струя влетала в боевое отделение, и на этом для экипажа всё заканчивалось. Снаружи танк порой выглядел почти целым, только маленькая оплавленная вороночка на башне, которую танкисты с черным юмором людей, привыкших ходить по краю, прозвали «засосом ведьмы». Люки после попадания часто заклинивало от деформации, и эвакуация экипажа превращалась в отдельную операцию. Именно эти картины, а вовсе не штабная статистика, заставили фронтовиков искать хоть какую-то защиту.
Они нашли. Решение было кустарным, но по-своему остроумным. Конев позже вспоминал, что танки стали обвешивать «экранировкой» из жести и листового железа, и называл это средство «простым, но эффективным». Суть заключалась в следующем: если между гранатой и настоящей броней повесить тонкий лист металла, граната сработает раньше, «не в фокусе». Раскаленная струя, которая при штатном попадании влетает в танк, здесь вынуждена была преодолеть воздушный зазор, и за эти считанные сантиметры она теряла пробивную силу, расползалась и слабела. Вместо пробоины на броне оставался лишь знакомый танкистам «засос ведьмы» — оплавленная вмятина, от которой экипаж отделывался звоном в ушах и нервной дрожью.
Легенда о кроватях
Вот тут-то и появилась легенда о кроватях. Ремонтные роты и заводы стали поставлять на фронт специальные сетчатые экраны фабричного производства, сваренные из железного прутка диаметром четыре миллиметра с шагом в сорок миллиметров. Когда фотографии берлинских Т-34 с этими решетками на бортах попали к западным аналитикам, те решили, что русские танкисты посдирали с немецких кроватей панцирные сетки и приварили их к башням (а что, похоже ведь!). Байка прижилась так крепко, что гуляет по книгам и фильмам до сих пор.
На самом деле экраны делали из чего придется: из листового железа, жести, иногда и впрямь из подручных решеток, найденных в разрушенных домах. В 11-м танковом корпусе к делу подошли основательно: 20-я танковая бригада обшила машины по единому чертежу, без всяких кроватей, а в отчете корпуса после боев за Берлин появилась рекомендация ставить «предохранительные сетки» на все танки, которым предстоит работать в городе. Дело, правда, шло туго: в соседней 65-й бригаде к 30 апреля из двадцати четырех машин успели экранировать только пять, и именно эту пятерку пускали впереди штурмовых групп, а остальные шли голые.
Уж не обессудьте, но реальная отдача от этих экранов вызвала споры еще тогда.
Бронетанковое снабжение 2-й гвардейской армии устроило испытания и выяснило неприятную вещь: решетка из четырехмиллиметрового прутка от последних версий панцерфауста спасала плохо. Гранате хватало разгона, чтобы проломить сетку и добраться до основной брони. По подсчетам, стойкость увеличивалась процентов на девять-восемнадцать, что для штабного отчета звучит неплохо, а для экипажа, запертого в стальной коробке, означало лишь чуть более длинное «авось».
«Почему эту экранировку применили так поздно?» — задал Конев вопрос, который, видимо, мучил его самого. И ответил: «Потому, что практически не сталкивались с таким широким применением фаустпатронов в уличных боях, а в полевых условиях не особенно с ними считались». Проще говоря, пока танки шли по полям и дорогам, фаустпатрон был мелкой неприятностью, а когда зашли в каменные лабиринты Берлина, стало поздно заниматься системным решением, и пришлось выкручиваться на ходу.
— Экраны ставить надо! — докладывал командир бригады наверх.Начальник поморщился и постучал карандашом по карте.
— Где я тебе возьму сварщиков? У меня половина ремроты в лазарете. Бери что найдешь и крепи как знаешь.И крепили. Кто жестью, кто проволочными решетками, кто трофейным железом. Записки мемуаристов сохранили этот фронтовой быт: на войне каждый выкручивается как умеет, и кустарный промысел ремонтников спас не одну жизнь, пусть штабные испытания потом и показали, что с точки зрения чистой физики экраны работали «на троечку».
Фаустники: люди, стрелявшие из «кулаков»
Отдельного слова заслуживают те, кто стрелял из этих самых фаустпатронов. Конев написал о них так: «Фаустпатрон есть одно из тех средств, какие могут создать у физически не подготовленных и не обученных войне людей чувство психологической уверенности в том, что, лишь вчера став солдатами, они сегодня могут реально что-то сделать». Батальоны фольксштурма, в которых бок о бок стояли шестидесятилетние ополченцы и четырнадцатилетние мальчишки из гитлерюгенда, дрались с каким-то истерическим упрямством. Конев, надо отдать ему должное, объяснил природу этого упрямства точнее многих историков. Люди, получившие в руки оружие, которым можно подбить танк, ощущали себя защитниками, пусть и защищали они к тому времени обреченный режим.
Ветеран-танкист Василий Коваленко вспоминал те дни страшно: «Горели дома, постройки, горели подбитые танки, машины, горело всё, что могло гореть. И так с утра до вечера. Если сегодня остался жив и экипаж цел и невредим, значит здорово повезло». Вот и вся война в двух фразах, без прикрас и генеральских выкладок.
Итог
Второго мая берлинский гарнизон капитулировал. Фаустпатроны лежали в подвалах штабелями, никому больше не нужные. Восемь миллионов «кулаков» не спасли Рейх, хотя и дорого обошлись в последние дни войны. А кустарные экраны на бортах берлинских тридцатьчетверок оказались прадедушками того, что сегодня стоит на любой боевой машине пехоты: решетчатых противокумулятивных экранов, только теперь их проектируют инженерные бюро, а тогда варили ремонтники под обстрелом, из чего бог послал. На Западе их по-прежнему иногда называют «русскими кроватями». Уж больно байка красивая, чтобы от нее отказываться.